Из всех литературных жанров автобиография более других близка к жанру фантастики: кто я есть и кем бы я хотел быть - спрессованы в таком сочинении, и даже самому автору порой их друг от друга не отделить.

       Сообщает иной в рассказе о себе, что по профессии он – математик, не расшифровывая, что поводом для подобного позиционирования является должность учетчика на базе вторичного сырья.

 

        Женщины в подобных сочинениях рождаются порой после окончания школы, а мужчины в разы увеличивают число разбитых ими женских сердец.

 

        Врут все. Уж очень обидно думать, что между датой твоего рождения и датой кончины ничего значительного в жизни не произошло.

 

Автобиография – это телеграмма без адреса и без указания имени получателя и хорошо бы, сочиняя ее, просеять сквозь сито сомнения все попавшие в нее даты и имена.

 

Попробую, хотя, за давностью лет, подо всем нижеизложенным, без румянца застенчивости, не подпишусь.

 

       Итак, я родился в Хабаровске 27-го июля 1939 года, семимесячным, весом в 1 кг 200 гр. Мама впоследствии утверждала, что без бирки роддома мой вес был еще меньше.

 

      Раннее детство было обычным – веселым и грустным, до той поры, пока мы, дети, не узнали новое для нас слово – «война». Мама моя в те годы работала официанткой в ресторане «Дальний восток», а отец воевал. На фронте он был механиком или стрелком-радистом. После ранения его привезли в наш городской госпиталь на долечивание, но долечить не смогли.

 

     Отец умер. Сразу же после его кончины санитарки госпиталя вынесли нам его вещи: бритву, медали, книгу и восемь кусочков белого хлеба. Белый хлеб в госпитале раненым давали один раз в неделю.

     Восемь кусочков... Столько недель умирал в госпитале отец, приберегая это лакомство для меня и сестры.

 

     Сразу же после окончания войны мама вышла замуж за знакомого фронтовика – официанта, и мы всей семьей, по вербовке, отправились на Сахалин.

      Конечно же, новый спутник мамы был не лучшим из уцелевших на фронте мужчин. Но в те годы вдовствовала почти треть женщин страны, и шансы выйти замуж с двумя детьми за положительного человека, были ничтожно малы.

   

 Во Владивостоке у мамы украли паспорт, и мы вынуждены были задержаться в этом городе еще на несколько недель. 

 

    Отчим, Василий Леонтьевич по кличке «Бля буду», сделав рулетку, подался в «игровой бизнес». Прибор был прост: фанерка, с нарисованным на ней циферблатом, и стрелка, вырезанная из жестяной банки. Отчим крутил стрелку, а игроки делали ставки на цифры.… В те годы в азартные игры в городах играли на всех углах.

 

    На выигрыш мы срочно купили стакан пшена.

 

    Кашу варили на старенькой плитке в съемной комнате. Розетки в комнате, естественно, не было. Пришлось воровать электричество, вцепившись булавкой в провода. Кастрюлька сладко похрюкивала, а мы гипнотизировали ее, сглатывая слюну. Чтобы увеличить объем продукта, решили добавить в кастрюльку воды.

 

    «Бля буду» одной рукой держался за ушко кастрюльки, а другой подливал в нее воду. Каким-то образом замкнул на себе электроцепь. Отчима «долбануло», инстинктивно он отдернул руку, и долгожданная каша оказалась на потолке. Разлейся она, разлетись  по комнате, эффект был бы менее впечатляющим, нет, она осталась на потолке, очертаниями своими напоминая остров, к которому нам еще нужно было доплыть.

 

С помощью стола, табуретки и детского стульчика мы сняли горячее с потолка. Пшенной каши вкуснее, чем эта, я больше в жизни не ел никогда.

     На остров нас вез пароход с иностранным именем «Крилион», скорее всего, трофейный.

 

    «Вербованные» спешили за счастьем, сидя в трюме плечом к плечу, и волновались, что, при таком наплыве народа на маленький остров, его на всех может и не хватить.

 

    Детская память запечатлела мужчину, сидевшего подле нас. Руками и ногами прижимал он к себе, не смыкая глаз, большой тяжелый мешок. В мешке была соль. Кто-то из знатоков в Самарканде подсказал ему, что на острове полным-полно рыбы, а соль - дефицит.

     После многочасовой «муторной» болтанки в Японском море, переселенцы с палубы наконец-то увидели Сахалин. Причалы города Корсакова, к которым наш корабль кое-как подтащил себя тросами, были белым - белы.

 

- Ну, вот вам и Южный Сахалин, - удивился человек с мешком, - на дворе июль месяц, а здесь еще снег.

 

- Это не снег, - пояснил ему дневальный матрос, - это соль. Ее прямо на пирс выгружают прибывшие с Большой земли корабли.

 

    Чужая мечта о быстром островном счастье в прах разлетелась у меня на глазах.

 

    В городке Тайохара, нынешнем Южно-Сахалинске, мы заняли брошенную хозяевами квартиру, на улице Театральной, развалины сгоревшего театра были рядом.  Это был первый в моей жизни театр, который я посетил.

    Пленные японцы в зеленом, белые одежды корейских женщин, базары, полные рыбы, ягод и овощей, брошенные на улицах велосипеды, торговцы соей и сахарной ватой - вот панорама, запечатленная мной навсегда.

 

    Помню частые ночные пожары, городок выгорал кварталами. Переселенцы трудно привыкали к жилищам их соломы, дощечек и промасленных бумажных витражей.

 

    А еще помню драки, на них в любое время суток сбегалась любопытствующая толпа.

 

    Дрались неистово: разливной спирт, сиротство и чувство, что война, если и завершилась победой, то не для всех, не давало мужчинам спать по ночам.

 

   Иной боец, получив удар в челюсть, пролетал пять межкомнатных бамбуковых перегородок и оказывался в квартире, где его мало кто ждал.

     В школу я пошел с противогазной сумкой, портфели и, тем более, ранцы в те годы еще мало кто знал.

 

     Отчим к этому времени все чаще и чаще жил отдельно от нас, в местах, где его нельзя было посещать.

    Мать билась с нами одна.

 

    Учился я в школе средне, иногда – полу-средне: помимо занятий в жизни было множество других неотложных дел. Я ловил рыбу, собирал для продажи ягоды и грибы, снабжал углем свой дом и ближайшие к дому ларьки.

 

    После уроков я, с мальчишками из нашего класса, бежал на единственный в городе мясокомбинат. По пятницам там продавали кости: в одни руки по одному коровьему хребту.

 

     Мы залезали внутрь этих скелетов и, придерживая за ребра руками, как трансформеры, двигались по дороге домой. Впрочем, о трансформерах в эти годы, наверное, еще мало кто знал.

 

    Тогда почти все вокруг жили бедно, но почему-то верили, что люди в других странах живут еще хуже, чем мы. Ребята нашего класса искренне собирали деньги для героев книжки «Хижина дяди Тома», надеясь ему помочь. Не знаю – живет ли теперь дядя Том в домике, на который я лично отвалил десять, выигранных в «расшибалку», рублей.

    Страна тогда еще долго жила очень бедно, залечивая раны войны. В моей пьесе – сказке «Последний маленький солдат» есть такие строки:

                      

                       Мы прошли сквозь военные грозы,

                       И на всех победили фронтах,

                       Кто сказал, что Россия в березах?!

                       Это Родина наша в бинтах.

 

Понимание «бинтов» этих пришло с годами. А в детстве хотелось сразу много, всего и сейчас.

 

     В третьем или четвертом классе унылость моей жизни внезапно разрушил театр.

Сосед наш, маляр, красил там стены, а я, в нужную для Судьбы минуту, принес ему в театр обед.

 

    Режиссер на сцене пробовал какого-то мальчика на какую-то роль. Дело шло туго: малыш краснел, путал текст, заикался и вот-вот был готов зареветь. Режиссер, заметив меня в зале, позвал на сцену. Не выдержав конкурентной борьбы, мальчишка дрогнул и с ревом со сцены сбежал.

    С тех пор я сыграл в этом театре несколько детских ролей. Лучшей была роль Сережи в драме «Анна Каренина».

     -Мама, мамочка, - вопил я, протягивая к героине немытые, в кружавчиках, руки. – Я знал, что ты придешь! Зал рыдал.

 

        Через год в этом театре меня «съел» конкурент. Роль маленького Володи Ульянова в пьесе «Семья» дали другому кудрявому «слабаку», за это я возненавидел этого малыша на всю жизнь. Потом, уже взрослым, разглядывая свое лицо в зеркале, я понял, что режиссер был прав: мой нос с горбинкой бросил бы на вождя революции ненужную тень.

 

    В те годы, без телевидения, мир был черно-белым.… И в театр горожане ходили с удовольствием даже на детские сказки, которые частенько играли по вечерам.

 

    В антрактах между действиями, в буфете, офицеры с дамами всерьез обсуждали трагедию трех поросят.

     Выбор духовной пищи был небогат: в одном кинотеатре шел «Чапаев», в другом «Волга-Волга», а в третьем – «Джульбарс». Так что года два или три меня в городке узнавали:

    - Скажи, мальчик, а ты не тот ли?

    -Тот, тот, - с достоинством отвечал я.

     Со временем  спектакли, в которых я был занят, сняли с репертуара, а, после, сладкое слово «артист» возникало рядом с моим именем лишь в тех случаях, когда педагоги выдворяли меня из класса.

 

     Итак, театр в моей детской жизни кончился, остались лишь улица и дом. Улицы было больше: на смену «орлянке», «пристенке» и «расшибалке» пришли карты. Напуганная моим «движением по наклонной» мама срочно отправила меня к тетушке в Ленинград.

 

   Сестра мамы, Ксения Калистратовна, - моя тетя  и ее муж, дядя Леня, все мое детство были для меня «спасательным кругом», не дававшим мне утонуть.

   

Дядя Леня был кондитером, и в его щедром доме всегда находилась лишняя булочка для меня. Конечно, в гости на год даже близкие родственники не приезжают, но мама как бы не заметила этого нюанса, тетя и дядя смирились, а что до меня, то я вообще был уверен, что мне рады всюду, куда бы я ни приезжал.  

 

Через год, с аттестатом вечерней школы, где троек было столько же, сколько предметов, я возвращался на Дальний Восток.

     На вокзале родного города я внезапно встретился со своим детством еще раз: мой бывший отчим, по кличке «Бля буду», торговал на перроне лесными цветами.

 

     Я узнал его, а он меня – нет. Былого оптимизма в его глазах я не заметил, зато татуировок стало больше в разы. Наверное, любовь к живописи все эти годы и гоняла его по лагерям.

     Естественно, маме я об этой встрече я не рассказал. Нам было о чем подумать и поговорить. 

 

     Что делать? На что жить? Куда направить юношеские стопы?

 

     Тельняшка и ремень с якорем определили направление моих движений в поисках судьбы. Юноши моего поколения почти все хотели стать геологами или моряками, а о существовании таможенной академии в те годы мало кто знал.

 

     Ближайшее мореходное училище было в городе Николаевск-на-Амуре. Списаться с ним было трудно, а денег на билет до этого места, как всегда, не нашлось

      Но у мамы были СВЯЗИ.

      Мамина знакомая работала поварихой на речном теплоходе. Она и пристроила меня на борт за мойку палубы и чистку кухонных котлов.

 

     В мореходку меня приняли по аттестату, но предупредили, что обучение начнется осенью, а пока…. Денег не было. Продав пряжку с якорем, я перекантовался на дебаркадере у причала несколько дней. Но белый теплоход за мной так и не пришел

    В кадрах Амурского Речного Пароходства сироту, в конце концов, обогрели и взяли матросом третьего класса на черный от мазута морской буксир. До второго класса я без ремня с якорем, очевидно, не дотянул. Два первых рейса прошли для меня удачно, а на третий буксир наш угодил в жуткий шторм.

 

    При первых же признаках морской болезни я понял, что с выбором профессии я поспешил. Я стоял ходовую вахту, вцепившись в штурвал, качался из стороны в сторону, и, к сожалению, буксир повторял эти движения следом за мной.

 

   -Боцман, - приказал капитан, заметив, что я то и дело прикладываюсь к оранжевому ведру, - сменить рулевого!

    Сменили. 

 

     В порту Москальво, при заходе, случилась другая беда.

Швартуются корабли этого класса так: сначала на берег выбрасывается длинный пеньковый трос с грушей на конце, а потом с его помощью вытягивают причальный конец.

     Дважды выброска до причала не долетала.

     - Не умеешь, салага, - проворчал боцман, борясь с похмельным синдромом.

     - Еще как умею, - возразил я, и последним неловким броском сбил боцмана за борт.

 

      «Морской волк» плавал плохо, море было холодным.

- Сниму с довольствия, сгною в кокпите, - обещал он, в очередной раз, словно морж, высовывая из моря усы.

 

С довольствия сняли, в кокпит не посадили, но уволили «подчистую»: пора было поднимать на мачте этого буксира флаг мятежа.

    У капитана этого буксира был «синдром адмирала», а боцман был просто садист. Он заставлял нас, матросов, в пятибалльный шторм пилить дрова для камбуза ручной пилой. Желающие могут убедиться – как это легко.

 

    В порту приписки я подал в кадры Пароходства свой первый и последний в жизни донос. Его текста, по прошествии лет, я не помню, но лучшая фраза этого сочинения до сих пор сидит у меня в голове.

 

    Звучала она так: «Комсомольское сердце не позволяет мне обо всех этих безобразиях умолчать!»

    Подействовало.

 

   Жена капитана при очередном заходе буксира в порт лично «отквасила» повариху авоськой с овощами и разодрала в клочья ее японский парик. Слова, которые она произносила во время поединка, я повторить не решусь, но помню, что все они начинались на звонкую букву «Б».

 

А на другом пароходе, ходившем лишь по рекам, я дослужился до звания старшего рулевого и стал ударником коммунистического труда.

Поздней осенью, после закрытия навигации, я забрал документы из речного училища и вернулся в Хабаровск. Вопросы «кем быть?» и «делать жизнь с кого?» опять встали передо мной во весь рост.

   У мамы были СВЯЗИ.

 

    С помощью знакомой вахтерши меня пристроили младшим электриком в краевой драматический театр. Потом театр поставил несколько написанных мною пьес. Это были сказки и драмы, но в памяти этого театра я остался «младшим электриком» навсегда.

 

    Краевой театр юного зрителя имени Ленинского комсомола – особая страница в моей биографии.

 

    Я был принят в него артистом вспомогательного состава. Без маминых связей здесь тоже не обошлось. Театр этот был маленький, но задиристый: в своих творческих исканиях он не только поднимал руку на классику, но и опускал ее.

 

    В труппе было всего восемь мужчин, но это не мешало театру ставить «Три мушкетера» и «Восемь разгневанных мужчин». Сказка «Али-Баба и сорок разбойников» шла на нашей сцене пять сезонов подряд.

 

   На премьере спектакля «Тарас Бульба» жена моя «изрыдалась», ведь в этом спектакле в разных ипостасях меня восемь раз ранили, а в девятый, наконец-то, убили.

     А первый раз моя Вера увидела меня на сцене в сказке про доктора Айболита. Вместе с партнером я играл там Тяни-Толкая.

 

     - Наши ноги значительно лучше, - сказала она мне после просмотра спектакля, как бы подтвердив этим, что сделала в жизни правильный выбор

 

     Весь репертуар в театре в то время тянул не себе юный гений - гордость театра, а так же его беда. Время от времени артист запивал, и тогда вся работа летела в тартарары.

 

   Однажды, во время спектакля «Павлик Морозов», он заснул прямо на сцене. Лежа под столом, он «подслушал» коварные планы кулаков - мироедов, но вовремя  «не проснулся» и кому следует об этом «не сообщил». Пришлось дать занавес.

 

   Разъяренный режиссер, примчавшийся за кулисы, пообещал «Павлику», что если спектакль будет сорван, то он сам, вместо «дедушки», зарубит его топором.

 

     А я, без запоев и других вредных привычек, проработал в ТЮЗе еще несколько лет. Старался, но узнавания на улицах так и не достиг.

     В конце концов, из театра пришлось уйти: главных ролей не давали, а играть Бабу-Ягу, Бармалея и Идолище Поганое я разлюбил.

     После театра было чиновничество.

 

    Работая в краевом управлении культуры старшим инспектором по делам искусств, я по-прежнему частенько бывал в моем театре, и, разбирая спектакли, с удовольствием давал понять своим бывшим коллегам – какой они во мне «загубили» талант.

 

    К этому времени у меня уже вышли первые стихотворные книжки, я печатался, выступал на телевидении и имел все основания полагать, что на краевом уровне я уже состоялся.

   

     На первое Всесоюзное Совещание молодых писателей в Чите я прибыл в солдатской форме, и по его итогам был принят в Союз Писателей. В список рекомендованных в Союз попали тогда молодые Александр Вампилов, Валентин Распутин и еще несколько, заметных теперь в нашей литературе, имен.

 

     Спасибо моему ангелу – хранителю, который, на этот раз в лице прекрасного детского поэта Якова Акима, заметил и поддержал меня.

 

    Членство в Союзе Писателей открывало молодым двери в Литературный институт.

 

    Двухгодичные Высшие литературные курсы при Литинституте тогда многим из нас были желанны и нужны.

 

    Преподаватели – класс! Одни из них сидели в тридцать седьмом, другие – сажали. С годами и те и другие «пообломались», и теперь вместе готовили «будущее нашей литературы».

 

    Семинар прозы на Высших курсах вел мудрейший Сергей Антонов, а семинар поэзии – Александр Межиров, прекрасный поэт – фронтовик. Они оба знали цену печатному слову и потому, не очень надеясь на результат, отдавали нам все, что могли.

     Для Александра Межирова Литинститут был надежный блиндаж. Не желая участвовать в склоках, которые уже тогда раздирали Союз Писателей, он верил только в поэзию и лишь ей служил.

 

     Умер он в Америке, в доме для ветеранов Второй Мировой Войны.

Артиллерия Родины продолжала бить «по своим».

 

     Вот его почти последние строки, дошедшие до нас из ветеранского госпиталя заштатного американского городка.

 

 

                       Что ты плачешь, старая развалина,

                       Где она священная твоя

                       Вера в революцию и Сталина,

                       В классовую сущность бытия?

 

                       Шли, сопровождаемые взрывами,

                       По своей и по чужой вине,

                       Ах, какими б были мы счастливыми,

                       Если б нас убило на войне.

    Высшие литературные курсы за два года дали нам много, могли бы и больше, но буфет Центрального Дома Литераторов и шашлычная «Казбек», в ста метрах от учебных аудиторий, частенько сбивали нас с «праведного пути».

 

     И все же два года жизни в столице не прошли для меня даром. Я обзавелся знакомствами. Московский театр им. Ермоловой репетировал мою пьесу, «Мосфильм» принял к съемке мой сценарий.

 

   Вопрос - переезжать в Москву или нет, я для себя решил положительно, а Москва сомневалась, полагая, что легко обойдется без меня.

 

У мамы были связи…. Ой, тут я погорячился: где мама и где Москва?!

 

    Два письма в Моссовет, подписанные самим Михалковым, вернулись с отказом: Москва в те годы зорко охраняла свои колбасные ряды.

 

    В конце концов, и этот «редут» взять удалось. Как – уточнять не буду, намекну лишь, что без «Свадебного марша» композитора Мендельсона дело не обошлось.

 

    Фиктивные браки в те годы были весьма эффективны: одним доставались блага, другим – возможности реализовать себя.

 

   Как говорится, кто не рискует, тот из Мосводоканала воду не пьет!

   С тех пор я уже более тридцати лет живу в Москве. Работаю, «сею разумное, доброе, вечное» с надеждой, что хоть что-то взойдет.

 

   В 91-ом был в «Белом доме», веря, что новый «Моисей» выведет нас из болота, в которое мы забрели. Осталась фотография тех лет: Ельцин на танке, рядом верные соратники, Коржаков и Барсуков, прикрывают грудь вождя бронежилетом.

 

   Вспомните картину под названием «Есть такая партия!» с Лениным в центре и вы почувствуете пафос этих минут.

 

   Уже потом, на холодную голову, я подсчитал: кто и что, из соратников лжепророка на фото, у нашей Родины «умыкнул». Панацею от бед они не открыли, но и домик в Швейцарии им тоже не помешал.

    В Швейцарии был, - не хочу. Нигде, корме России больше месяца жить не могу. О том, что Родина – больше свободы, я понял давным-давно: при отсутствии первой, вторая вряд ли кому нужна.

 

      Писал для кино, теперь не пишу. Бесчисленные бандиты и милиционеры из сериалов наводят на меня тоску.

Для эстрады не пишу тоже: признаться жене, что песню на мои стихи исполняет коллектив «Ногу свело» - радость не велика.

 

     Нынешние эстрадные коллективы похожи на фронтовые бригады Второй мировой войны. С одной лишь разницей: за хорошие деньги они могут «сбацать» и на вражеской стороне. А эти программы: «Точь-в-точь», «Раз-в-раз» или «Тютелька-в-тютельку», где блистательная Любовь Казарновская сидит рядом с Александром Ревой?!

 

     Глядя на все это, порой возникает чувство, что ты смотришь не развлекательную программу, а присутствуешь на смотре художественной самодеятельности в магаданской пересыльной тюрьме.

 

     А упитанный депутат Митрофанов? Не кажется ли вам, что он со своей раскладушкой давным-давно поселился на телевидении и, как кладбищенский сторож, «принимает участие во всех похоронах»?!

 

    Я уж не говорю о  госпоже Яровой, которая вот-вот возьмется за коренную перестройку русского языка?!

 

    Нет, устал. Сегодня же ночью пойду на Болотную и поброжу там один.

 

     Впрочем, нет. Не пойду. Останусь. Буду писать стихи и сказки, радоваться близким и, по возможности, радовать их. А всем, кто мечтает изменить мир к лучшему, я настоятельно рекомендую начать с себя.

                      

                       Давно самоуверенность исчезла,

                       Не о величье думая, пишу,

                       И, поразмыслив, маршальского жезла

                       В литературном ранце не ношу,

                       Но верю я, что мне работать стоит,

                       И я в душе мечту храню одну:

                       Что кто-то сердце чуткое настроит

                       И на мою далекую волну.

 

 

Настройтесь. Поговорим.